(исправленное и дополненное)

Готова с вами объединиться на платформе вашего утверждения (которое по своей сути отсылает нас с вами к идеям Потебни 19 века, идеям, ставшим известными под именами Сапфира и Уорфа в веке двадцатом), что «именно из языка и может возникнуть»...что-то, хотя бы, как вы говорите, и «абсурд». Только эволюцию культуры (что есть её история) я не считаю абсурдом, хотя порой очень хочется думать именно так. Причём тут эволюция? А при том, что всё новое, возникающее в культуре, есть эволюция этой культуры, пусть даже в форме её стагнации. А какие у вас исторические примеры? Считать ли СССР историческим абсурдом? Но можно ли считать абсурдом своё собственное рождение? Ведь мы-то с вами советские.

Идея СССР оформилась не политически, но метафорически как раз в Серебрянном веке. Нынешние литературные критики, с большим энтузиазмом (потому как разрешено) пишущие о символизме Серебрянного века как об антитезе советскому времени, не особенно обращают внимания на то, что тот же самый символизм Серебрянного века как раз и напророчествовал советское время. Символисты жаждали «горящих зданий» они их и получили.

Я хочу горящих зданий,
Я хочу кричащих бурь! (Бальмонт, 1900).

Откуда современная ненависть ко всему советскому? Сказала бы, что от исторических «скоростей». Американцы вот уже более двухсот лет живут без «перестроек» после случившейся им в 18 веке революции и никто из них никогда не совестится по поводу случившейся им гражданской, братоубийственной войны. У русских же было всего семьдесят лет между революцией и равной ей по смыслу революционной «перестройкой», потому-то совесть всё еще мучается раскаянием по поводу непрекращающейся все эти семьдесят лет гражданской войны. Однако, возвращаясь к пророчествам символизма Серебрянного века, скажу, что на настоящий момент мне известен только один автор, заметивший пророка советского «духа времени» в теоретике символизма Серебрянного века - Вячеславе Иванове. Автор этот – Виктор Дмитриев. Когда я впервые читала его книгу «поЭТИКА» (Ленинград, 1993) (то есть, буквально «ЭТИКА» в поэтике), я поймала себя на том, что давно так легко не смеялась; его книга увлекательнее того, о чём он пишет. (подобное ощущение интеллектуального хохота вернулось ко мне недавно при чтении книги М. Гаспарова «Записки и выписки», 2000.)

Что уловил Дмитриев из того, что не заметили другие литературные критики ? Преемственность мироощущения века Серебрянного и века Советского. Сколько же можно воевать нам с самими собою? Рушить памятники, возводить новые и опять их рушить? Человеческая культура вибрирует состояними составляющих её «человеков», что в историческом разрезе выглядит, - и тут вы правы, - как бесконечные инверсии. Только и всего. Состояния человеческой психики, столь способные исторически вибрировать, обнаруживают себя в искусстве в целом, но ярче всего - в искусстве слова. Когда случается очередная инверсия – переворот, культуре приходится воевать со своими собственными отцами, её же и породившими (проблема «отцов и детей»- та же «инверсия»- в литературной эволюции описана Ю. Тыняновым как явление «архаистов и новаторов»). Нельзя думать, что русская культура «кувыркается» в своём духовном полёте «зазря». Что хорошего влечёт за собой гребенщиковский символизм, если это только очередная инверсия? Для ответа на этот вопрос нужно знание К.Юнга, хотя некоторым хватает буддизма: каждая очередная волна символизма (каждый новый коэн в буддизме) способствует просветлению нашего сознания, которое наконец-то сможет сказать:

Я не знаю никого, кто был бы не прав...

Меня грели только волки, да вороны...

Большие, размером в столетие, кувырки культуры происходят по мановению христианского мифа; вокруг него и танцуем по кругу: чувственные поэтические фантазии непременно сменяются помудрением рассудка. Если «помудрение» рассудка не подменяется его «помутнением», то из круга получается спираль, уносящая культуру вверх, к более высокому эволюционному сознанию. Две тысячи лет назад западный человек нарисовал себя, умирающим и воскресающим, на такой картине мира, которая описывает человеческую психику не в точке покоя (как на Востоке), но в движении и потому заставляет нас всё время, очень больно кувыркаясь, «двигаться дальше», как сказал поэт Б.Гребенщиков. Ближе всего к описанию характера закономерностей этого движения подошли К.Юнг и после него нелинейная динамика. Ничего не могу с собой поделать, но, к ужасу добропорядочных христиан, число «три» в христианстве: «три» дня необходимые Христу для воскресения, «три» святых лица в святой христианской «троице», - упрямо прочитываются мной в свете идей отцов-основателей теории хаоса (частью которой является нелинейная динамика): T.Y. Li, and J.A. Yorke, «Period Three Implies Chaos", 1975.

Число «три», описывающее хаотические состояния, в культуре кажущиеся, как вы заметили, «абсурдными», занимало Карла Юнга на протяжении всей его жизни. Каким же было для меня потрясением узнать: там, куда пришел в своём понимании христианской психики Карл Юнг, наш скромный Потебня был уже в 19 веке!

Действительно смешно то, что желание современных авторов приобщиться к православию заставляет их окрашивать христианской идеологией всех отверженных советским временем (что есть тот же «кувырок»). И это при условии, что в Серебрянном веке все символисты, начиная от их идеолога В. Соловьева, были по отношению к христианству еретиками. И тут опять же, В. Дмитриев (правда, не один он) мне заединщик. Цитирую, Дмитриев: « Хотя Иванов думал о себе, что он христианин, весь строй его личности, вся философия его были острейшей реакцией на христианство. В статье «Древний ужас» он говорит об «антропологическом принципе» христианства. Пожалуй с равным успехом философ мог выразиться так: языческий принцип христианства». (В.Дмитриев, «поЭТИКА», Л., 1993, сто. 43).

НЕ могу удержаться и приведу для вас более обширную выдержку этой самой «поЭТИКИ», чтобы и вы тоже могли насладиться. В интернете этого текста мне найти не удалось. Итак, далее – это всё текст Дмитриева, 1993:

«Совершенно очевидно, что Платон был одним из главных и любимейших героев Вячеслава Иванова, наряду с Христом и Дионисом, Вагнером и Ницше. Правда, как это не покажется странным, но прозрачности восторженного чувства Иванова к Платону мешал... Сократ. ...........

....В идее блага сливаются религиозно-этический и правовой аспекты политического искусства. Именно к платоновскому благу и восходит идея Вячеслава Иванова о том, что религиозное выше эстетического. Но вообще-то у него религиозное и эстетическое совпадают, исчезают в друг друге; тут уж не разберешь, где кончается одно и начинается другое. В статье «Предчувствия и предвестия» он писал: «...Организация будущего хорового действа есть организация всенародного искусства, а эта последняя – организация народной души.

Театры хоровых трагедий, комедий и мистерий должны стать очагами творческого, или пророчественного, самооопределения народа; и только тогда будет окончательно разрешена проблема слияния актёров и зрителей в одно оргийное тело, когда, при живом и творческом посредстве хора, драма станет не извне предложенным зрелищем, а внутренним делом народной ОБЩИНЫ... ...И только тогда, прибавим, осуществится действительная политическая свобода, когда хоровой голос таких общин будет подлинным референдумом истинной воли народной.» (В.Иванов, «По звёздам»,стр. 218-219) А вот что читаем в «Законах Платона»: «...Каждый человек, взрослый или ребёнок, свободный или раб, мужчина или женщина – словом, всё целиком государство должно беспрестанно петь для самого себя очаровывающие песни, в которых будет выражено всё то, что мы разобрали. Они должны и так и этак постоянно изменять и разнообразить песни, чтобы поющие испытывали удовольствие и какую-то ненасытную страсть к песнопениям.» (Платон, «Законы», 665)

В этих отрывках нам явлена картина земного исторического рая, зловещая принудительность которого легко проглядывает между строк. И в этой зловещей принудительности – глубокий антиэстетизм подобного счастья, его вымученность, чисто головная экстатичность. Подлинно религиозный экстаз есть награда, это всегда момент, откровение, даруемое человеку Небом... Идея исторического рая есть идея политическая, а не религиозная, поскольку религия космогонична по определению, внеисторическое бытие есть её сущность. Нам кажется, что в этом пункте и заключается подлинно трагическое противоречие всей философии Иванова. Свободу как благодать он сливает со свободой как законом, но не на небесах человеческой истории, а тут, на земле, безнадежно смешивая политику и религию, эстетику и право.

Закон в его правовом, конституционном варианте, существует для мирянина, человека, живущего в земных измерениях. Закон в его сакральном, священном смысле существует для человека, живущего в вечности, прозревающего в себе ангельский чин. Смешение же ритуального с политическим низводит подлинно религиозное до идеологического. Введенный в историческое время, «Христос» Иванова, закруглил это время спирально, по линиям античного амфитеатра (или платоновскеого хоровода). В такой интерпретации повседневное мыслит о себе в категориях навысшей идеальности, считает себя настолько завершенным во времени, что из времени как бы и выпадает, отказываясь от становления, зато охотно соглашаясь на созерцание себя как ставшего. Исторический субъект хочет не только действовать, но и быть своего действия зрителем, причём и в роли «действователя», и в роли зрителя он есть существо небесное, богоподобное, эстетическое.

Вот это , так сказать, священное нетерпение исторического субъекта, возжелавшего превратить свою земную жизнь в рай, и выразил Вячеслав Иванов в своей философии. «Страна, - пишет он – покроется орхестрами и фимелами, где будет плясать хоровод, где в действе трагедии или комедии, народного дифирамба или народной мистерии воскреснет истинное мифотворчество... где самая свобода найдёт очаги своего безусловного, беспримесного, непосредственного самоутверждения (ибо хоры будут подлинным выражением и голосом народной воли)». (В.Иванов, «По звездам», стр. 246)

А вот что читаем у Платона: «В третьем хороводе будут петь люди от тридцати до шестидесяти. А кто старше этого возраста, кто уже не в силах петь, те пусть будут сказителями мифов об этиъ нравственны правилах, основанных на божественном откровении». (Платон, «Законы», 664д)
Ну как тут не вспомнить Великого Инквизитора, предтечу знаменитых хормейстеров века двадцатого: «У нас же все будут счастливы и не будут более ни бунтовать, ни истреблять друг друга, как в свободе твоей повсеместно.» (Достоевский, Собр.соч.в 10т., т.9, стр.323-324)
Вообще-то эти слова смело мог произнести Вячеслав Иванов, у которого народ танцует и поёт вполне добровольно. Это у евангельского Христа народ уж слишком «свободен», как-то «неспет», не охвачен единым танцевальным ритмом, а вот во времена Диониса (Христа всеисторического) народ танцует и шибко, и добровольно. Не может добровольно танцующий народ распять своего добровольного танцмейстера. Чувствовал ли Вячеслав Иванов, что занимается апологией Великого Инквизитора? Чувствовал ли сквозь радужные строки о всеобщем рае, сквозь стремительное кружение его хороводов проглядывает жестокое лицо диктатора, великого постановщика народных танцев? Нет, не чувствовал.

«...Когда Владимир Соловьев говорит о художниках будущего: «не только религиозная идея будет владеть ими, но они сами будут владеть ею и сознательно управлять её земными воплощениями», - он ставит этим ТЕУРГАМ задачу ещё более важную, чем та, которую разрешали художники древние, и понимает художественное религиозное творчество в ещё более возвышенном смысле» (Вяч.Иванов, «По звёздам», стр. 246)

Но ведь из цитаты, которую привёл Иванов, видно, что для Владимира Соловьёва художник – это, прежде всего, верховный жрец, существо, которое «сознательно управляет земными воплощениями религиозной идеи». Чтобы такое было под силу, надо быть хозяином Бога, никак не меньше.
Любопытно, что идеальное государство Платона населяют также и воры, и трусы, и убийцы. Танцы танцами, но ясно же, что кому-то захочется и передохнуть. Музыкальный рай Вячеслава Иванова в этом отношении гораздо беспощаднее: хорошо будет всем. Так хорошо, как оно было в средние века. Главное заключается в том, чтобы найти способ примерения между своеволием индивидуальности и требованием рода.» (В.Дмитриев, глава «Философские танцы» в кн: «поЭТИКА», Л., 1993).

При попытке найти для вас ссылку на этот текст в интернете, обнаружилась более современная статья того же автора: http://lit.1september.ru/article.php?ID=200203109 :
«Славянщина” Вячеслава Иванова была воистину символична. Упорное прославление соборности было самым настоящим ясновидением — и надвигающегося “ассиро-вавилонского” социализма, и связанных с этим требований невероятных умилостивляющих усилий.

В творчестве Иванова не было ничего регрессивного, не было движения вспять, это было ещё одно завоевание русской культуры, если под завоеванием иметь в виду ещё один акт рефлексии, ещё одно самоуглубление исторического процесса. Быть может, именно в этом и заключается тайна самого термина “символизм”: искусство как безлично-пророческая энергия исторического процесса.»

Здесь я заканчиваю цитирование Дмитриева, чтобы сказать: в словах последнего дмитриевского абзаца светится эволюция самого автора - Дмитриева. В книге «поЭТИКА» 1993 года, мысли Дмитриева об Иванове подобной глубины еще не достигают. «Завоевание русской культуры», если под завоеванием иметь в виду ещё один акт рефлексии» - это и есть духовная эволюция. Пророчества же, подобные ивановскому или гребенщиковскому (символизм всегда чреват пророчествами) возможны потому, как сама эволюция человеческого сознания (читай: «духа») направлена, то есть, имеет направление и свои внутренние закономерности (а это уже А.А.Любищев)

Обо всём могу только «бегом», но как я почувствовала, при всей «тезисности» моих изложений, в вас возникают-таки какие-то родственные ассоциации, чему я несказанно рада.

Позволю себе некоторый комментарий по поводу дмитриевского прочтения Вячеслава Иванова. Дмитриев прочитывает Иванова сквозь призму философиий Платона, Сократа, Достоевского и это есть прочтение, что называется, «интертекста". Дмитриев упоминает увлечение Иванова ницшеанством, однако не усматривает в этом его увлечении психологическую доминанту ивановского символизма. Можно увидеть преемственность между символизмом Иванова и «соборностью» социализма под другими векторами, что будет совершенно справедливо, но недостаточно. Именно ницшеанский вектор оказывается главным ведущим, определяющим состояние «духа времени» поначалу выраженное только символистами (и потому оказавшееся пророчеством), а затем уже, при социализме это же «ницшеанское» состояние «духа» стало стало приметой русской культуры эпохи модернизма. Социализм, прежде всего, был модернизмом, а только потом уже с эпитетом «советский».

Когда Дмитриев говорит о «чисто головной экстатичности» Вячеслава Иванова – это и есть ницшеанство Иванова. Ницшеанский дух времени коснулся уже Владимира Соловьева. Вот как об этом пишет Дмитриев:

«.... ведь из цитаты, которую привёл Иванов, видно, что для Владимира Соловьёва «художник – это, прежде всего, верховный жрец, существо, которое «сознательно управляет земными воплощениями религиозной идеи». Чтобы такое было под силу, надо быть хозяином Бога, никак не меньше.»

У М.Гаспарова в его "Записках и выписках" (стр. 293) есть выписка об отношении Вячеслава Иванова к христианству: "Вяч.Иванов на вопрос «веруете ли вы в Христа?» загадочно ответил: «Только в пределах Солнечной системы» (восп. С.Маковского)."

«Бог» стал «мёртв» уже в символизме Серебрянного века и только после этого (или по причине этого?) стал «мертв» исторически «после» - в эпоху советского атеизма. Когда в историческом времени «боги умирают», культура, подобно недавно завершившемуся модернизму, окрашивается рациональностью, «головной», но уже не «экстатичностью», как у В.Иванова, а рассудительностью. Культура начинает жить «сознанием» и доводами «интеллекта». Вот что я имею ввиду, когда говорю о «рациональности» эпохи социализма. И наоборот, когда метафоры Ницше искусством изживаются, когда «боги» неожиданно оказыватся «живыми» (БГ: «бог жив, и он на моей стороне»), под видом религиозного символизма в «дух» времени возвращается иррационализм,. «Экстатичность» приобретает очертания даже не «головные», а в большей степени «чувственные», как у Блока, например. Интересно подумалось, что я не могла бы сказать «чувственная экстатичность» в отношении символизма Б.Гребенщикова, скорее «рассудочная», то есть, как и у Иванова - «головная экстатичность», но, безусловно, гораздо более импрессионистическая нежели у Вяч.Иванова – в большей степени теоретика нежели поэта.

С большим удовольствием, как коллекционер бабочек, ловлю своим исследовательским сачком ницшеанские метафоры в советской поэзии. В постсоветской поэзии ницшеанские метафоры в большинстве своем вымерли как динозавры, но именно потому, что мы вступили в эпоху иррационализма. Э-хе-хей, Россия, по прежнему, в своём духовном развитии впереди планеты всей, как можно этому не радоваться! Конечно, можем закончить очередным «абсурдом», будем «распяты» по-новому, если и в этот раз не «просветлеем» достаточно для того, чтобы этого «абсурда» избежать. Вот они, некоторые поэтические перлы поэтического сознания, для которого «бог», по-ницшеански, «мёртв», вследствие чего «душа» ощущает себя «над пропастью» в состоянии «канатоходца (сравни с образом канатоходца в: Ф.Ницше, «Так говорил Заратустра»):

Могилы глубятся.
Нету дна там.
Кажется,
рухну с помоста дней.
Я душу над пропастью натянул канатом.. ( Маяковский, «Флейта-позвоночник»)

От крыши до крыши протянут канат.
Легко и спокойно идет акробат. (Ходасевич, «Акробат», 1913)

Над ними небо было рыто
Веселой руганью двойной,
И жизнь трещала, как корыто,
Летая книзу головой. (Н.Заболоцкий,»Цирк»,1928)

Потом пришёл отбор понятий,
И вместе с ним такая стать,
Чтоб на натянутом канате
Стоять, ходить и танцевать. (Г.Оболдуев, «Скафандр», 1947)

Он не вышел ни званьем, ни ростом,
Ни за славу, ни за плату,
На свой необычный манер
Он по жизни шагал над помостом
По канату, по канату, натянутому, как нерв. (Высоцкий, «Канатоходец»).

Ницшеанское, модернисткое ощущение себя канатоходцем «над пропастью», известное от Блока: «Я пронесу тебя над бездной
Ее бездонностью дразня», 1901 - до Высоцкого: «Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю Я коней своих нагайкою стегаю», - когда-то, в последней четверти 20 века стало уходить, что и выразил в своих метафорах Б.Гребенщиков:

Над ними чистое небо,
Под ними - хрупкий карниз,
И я не знаю, как сделать, чтобы
Помочь им спуститься вниз.(«Новая жизнь на новом посту», 1982)

Кажется об этом я могу бесконечно...

Под конец приведу вам ссылку, на удивление и вопреки В.Дмитриеву, иллюстрирующую «хоровые» идеи Вячеслава Иванова как свершившееся пророчество уже с другой, не с советской, но с постсоветской интонацией: http://www.youtube.com/watch?v=L4_LCUhO7Yw&feature=related

Выглядит так, что В. Иванов был не так уж неправ в отношении важности «фимел и орхестров»: «И только тогда, прибавим, осуществится действительная политическая свобода, когда хоровой голос таких общин будет подлинным референдумом истинной воли народной.» (В. Иванов, «По звёздам»,стр. 218-219)